Павел Белянский. Я работаю на кладбище
Павел Белянский в интернете известен под ником Паштет украинский. Несколько лет назад он завёл блог в Живом журнале, назвав его "Наблюдая жизнь из-за оградки". Оградка кладбищенская. У Павла фирма, изготавливающая надгробья. До этого он хотел быть военным, но подвело здоровье, получил образование химика, работал журналистом, пресс-секретарём одной из партий. Писать начал в школе, теперь этот навык позволяет ему удержаться в невесёлой профессии. "Я это воспринимаю как психологическую разгрузку, — говорит Белянский. — Когда описываю ситуации "из-за оградки", становится легче".
Скрытое содержимое.
Название: Я работаю на кладбище
Авто: Белянский, Павел Паштет
Жанр: Современная проза
Год: 2016
Язык: Русский (ru)
Дата печати: 3 апреля 2016
Скрытое содержимое.
п.с. Я не собираюсь ни с кем спорить, если кому то что-то не понравится из написанного. Любые политические высеры буду пресекать с помощью администрации. Я просто хочу купить эту книгу (я уже сделал заказ на 5 экземпляров)...
Спойлер
В юности я любил поспорить с мамой о Боге, особенно на какой-нибудь божественный праздник, например, на пасху, когда мама, аппетитно пахнущая свежими куличами, вся светящаяся, радостная, собиралась идти в церковь и примеряла перед зеркалом платок.
— Так нет Бога, ходит такое мнение, — говорил я с мальчишеским задором.
— Может быть, — кивала мама. — А может, и нет.
Она не спорила со мной, и от этого я становился только злее.
— Опять пойдешь кормить попов своими булками? — спрашивал я.
— У каждого свой путь к Богу, — отвечала мама. — У кого-то он не простой и сложный.
Свой путь к Богу она прошла за одну ночь, когда отцу пришел приказ уезжать в Афганистан.
Спойлер
В шахте деду оторвало четыре пальца на правой руке — по молодости да по глупости.
Дед, бледный, с закушенной губой, брел вдоль конвейера к шахте лифта, прижимал к животу изуродованную руку, перетянутую набухшим кровью тряпьем, и молился партии и директору шахты, чтобы никого не посадили в тюрьму за его глупость. Пальцы, какие сумел найти и подобрать, дед положил в карман, но так переживал, чтобы никого не наказали, что совсем забыл про них. Так они и остались в кармане, и хирургам областной больницы оказалось нечего пришивать.
Спойлер
Когда моей бабушке было пять лет, монастырь, в котором она воспитывалась, осаждали красные большевистские полки. В монастыре заперлись «белые» и никак не хотели выходить драться. Красные полки не теряли надежды уговорить «белых» доиграть в войну и взяли монастырь в осаду. Моя бабушка, пятилетняя доверчивая девчонка, пряталась в подвале вместе с перепуганными и голодными монашками.
— Давай, Анечка, беги, — сказали оголодавшие монашки моей бабушке на третий день осады. — Беги к офицерам, принеси нам поесть. Пули детей не трогают. В божьем мире пули — они для взрослых. Не для детей. Беги, с божьей помощью.
И пятилетняя бабушка побежала. И доверчиво бегала за едой для трусливых монашек еще два дня, под пулями, под щедрым большевистским обстрелом.
— Бог пожалел глупую, — говорила бабушка. — Я верю в Бога, но не верю в попов.
Спойлер
В 1930-м году ему исполнилось семнадцать лет. Жил с родителями и двумя сестрами в селе Черниговской области. Не хорошо, не плохо жили, нормально. Из юности он надолго сохранит самое светлое воспоминание – новый пиджак, который родители подарят ему на пятнадцатилетие.
В 1930-м в село вошел отряд НКВД-шников, отбирать только собранный урожай. С ружьями и надменным пулеметом на телеге, военные были пугающе спокойны. Собрали всех на площади, объявили решение партии и правительства, равнодушно дождались, когда мужики начнут крикливо возмущаться, спокойно схватили несколько человек, что стояли ближе, и спокойно стали забивать ногами. Без эмоций, словно выполняли гимнастическое упражнение. Народ побежал от площади по домам, прятаться и прятать, что можно успеть. Военные пошли следом, вытаскивали из домов упирающихся мужиков, кого-то стреляли, кого-то били.
Тогда мама и сказала ему, семнадцатилетнему – беги. Нас, женщин, не тронут, а тебя убьют. Беги.
И он побежал.
Без паспорта, без денег, в новом пиджаке.
Первое письмо в село пришло от него в 1961-м году, когда из мавзолея достали забальзамированного Сталина и закопали под кремлевской стеной. Родители не могли поверить – давно похоронили сына, давно отплакали. А он писал из Сахалина, что жив и здоров, что женат, и звал в гости. Ответ сочиняли все селом. Долго перечисляли приветы от всех, кто живой. Еще дольше писали имена тех, кто уже умер, сначала в голод, потом в войну.
Через несколько лет он вернулся в село. Без жены, без детей, один, в новом пиджаке, не в том, в другом, конечно, и в модной шляпе, лихо задвинутой на затылок. Долго сидел на крыльце дома, много курил и молчал.
Его так и сфотографировали – с сигаретой в зубах и в шляпе.
Заказчица отдает мне пожелтевшую карточку, рассказывает его историю.
- Самое трудное, - говорит она, - было узнать дату его рождения. Когда паспорт на Сахалине получал, он соврал. Бабушка документы тоже все сожгла, боялась за него очень. А нам не сказала, умерла. Взялись его хоронить – а настоящего дня рождения никто и не знает.
В дверях заказчица оборачивается и долго смотрит на меня.
- Наговорила вам, - качает она головой. – Вам надо книжки писать. Все, наверное, свои истории приносят. Делятся зачем-то. Вы, уж, простите…
Спойлер
Утро получилось солнечным и скользким. Впереди меня идет мужчина, мелко семенит на мокром льду, помогает себе руками удержать равновесие. Рукам холодно. Мужчина дышит в кулаки, трет ладони, опять пытается согреть пальцы дыханием и, наконец, засовывает руки в карманы. И немедленно поскальзывается и падает на бок. Пока я подхожу ближе, над ним уже склоняются двое – молодой парень с рюкзаком за спиной и пожилая женщина, помогают встать, узнают, все ли в порядке.
- Хотите жвачку?
Мужчина кивает и с энтузиазмом жует.
Спойлер
Играем с товарищем на бильярде.
За соселним столом двое пьяных мужиков, пузатых и плечистых. Мужикам лет под пятьдесят, полосатые рубашки обтягивают животы, пиджаки валяются на стульях, там же усталыми собачьими языками свисают к полу галстуки. Мужики пьют, обнимаются, хватают друг друга за плечи, что-то с жаром рассказывают, не слушая, опять пьют и иногда, в промежутках, обнаружив, что в правой руке у каждого есть кий, бьют по белым шарам, неумело раскатывая их по зеленому сукну бильярдного стола.
Что мужики говорят - не слышно, только видно, как они обнимаются, и со стороны кажется, что они танцуют вокруг стола какой-то незамысловатый, но страстный танец.
- Коля! - восклицает громко вдруг один из мужиков, хватается за край стола и с тоской смотрит в гипсовое небо бильярдного клуба. - Коля! Какое все таки удовольствие от карамболя!
В свете низких бильярдных ламп видно, как мужик сморкается в огромный носовой платок.
Павел Белянский в интернете известен под ником Паштет украинский. Несколько лет назад он завёл блог в Живом журнале, назвав его "Наблюдая жизнь из-за оградки". Оградка кладбищенская. У Павла фирма, изготавливающая надгробья. До этого он хотел быть военным, но подвело здоровье, получил образование химика, работал журналистом, пресс-секретарём одной из партий. Писать начал в школе, теперь этот навык позволяет ему удержаться в невесёлой профессии. "Я это воспринимаю как психологическую разгрузку, — говорит Белянский. — Когда описываю ситуации "из-за оградки", становится легче".
Скрытое содержимое.
Название: Я работаю на кладбище
Авто: Белянский, Павел Паштет
Жанр: Современная проза
Год: 2016
Язык: Русский (ru)
Дата печати: 3 апреля 2016
Скрытое содержимое.
Скрытое содержимое.
От себя добавлю. Многие его рассказы вызывают у меня (да, и у очень многих его читателей) различные эмоции: смех, ступор, слезы. Да, именно слезы. У мужика...
п.с. Я не собираюсь ни с кем спорить, если кому то что-то не понравится из написанного. Любые политические высеры буду пресекать с помощью администрации. Я просто хочу купить эту книгу (я уже сделал заказ на 5 экземпляров)...
Спойлер
В юности я любил поспорить с мамой о Боге, особенно на какой-нибудь божественный праздник, например, на пасху, когда мама, аппетитно пахнущая свежими куличами, вся светящаяся, радостная, собиралась идти в церковь и примеряла перед зеркалом платок.
— Так нет Бога, ходит такое мнение, — говорил я с мальчишеским задором.
— Может быть, — кивала мама. — А может, и нет.
Она не спорила со мной, и от этого я становился только злее.
— Опять пойдешь кормить попов своими булками? — спрашивал я.
— У каждого свой путь к Богу, — отвечала мама. — У кого-то он не простой и сложный.
Свой путь к Богу она прошла за одну ночь, когда отцу пришел приказ уезжать в Афганистан.
Спойлер
В шахте деду оторвало четыре пальца на правой руке — по молодости да по глупости.
Дед, бледный, с закушенной губой, брел вдоль конвейера к шахте лифта, прижимал к животу изуродованную руку, перетянутую набухшим кровью тряпьем, и молился партии и директору шахты, чтобы никого не посадили в тюрьму за его глупость. Пальцы, какие сумел найти и подобрать, дед положил в карман, но так переживал, чтобы никого не наказали, что совсем забыл про них. Так они и остались в кармане, и хирургам областной больницы оказалось нечего пришивать.
Спойлер
Когда моей бабушке было пять лет, монастырь, в котором она воспитывалась, осаждали красные большевистские полки. В монастыре заперлись «белые» и никак не хотели выходить драться. Красные полки не теряли надежды уговорить «белых» доиграть в войну и взяли монастырь в осаду. Моя бабушка, пятилетняя доверчивая девчонка, пряталась в подвале вместе с перепуганными и голодными монашками.
— Давай, Анечка, беги, — сказали оголодавшие монашки моей бабушке на третий день осады. — Беги к офицерам, принеси нам поесть. Пули детей не трогают. В божьем мире пули — они для взрослых. Не для детей. Беги, с божьей помощью.
И пятилетняя бабушка побежала. И доверчиво бегала за едой для трусливых монашек еще два дня, под пулями, под щедрым большевистским обстрелом.
— Бог пожалел глупую, — говорила бабушка. — Я верю в Бога, но не верю в попов.
Спойлер
В 1930-м году ему исполнилось семнадцать лет. Жил с родителями и двумя сестрами в селе Черниговской области. Не хорошо, не плохо жили, нормально. Из юности он надолго сохранит самое светлое воспоминание – новый пиджак, который родители подарят ему на пятнадцатилетие.
В 1930-м в село вошел отряд НКВД-шников, отбирать только собранный урожай. С ружьями и надменным пулеметом на телеге, военные были пугающе спокойны. Собрали всех на площади, объявили решение партии и правительства, равнодушно дождались, когда мужики начнут крикливо возмущаться, спокойно схватили несколько человек, что стояли ближе, и спокойно стали забивать ногами. Без эмоций, словно выполняли гимнастическое упражнение. Народ побежал от площади по домам, прятаться и прятать, что можно успеть. Военные пошли следом, вытаскивали из домов упирающихся мужиков, кого-то стреляли, кого-то били.
Тогда мама и сказала ему, семнадцатилетнему – беги. Нас, женщин, не тронут, а тебя убьют. Беги.
И он побежал.
Без паспорта, без денег, в новом пиджаке.
Первое письмо в село пришло от него в 1961-м году, когда из мавзолея достали забальзамированного Сталина и закопали под кремлевской стеной. Родители не могли поверить – давно похоронили сына, давно отплакали. А он писал из Сахалина, что жив и здоров, что женат, и звал в гости. Ответ сочиняли все селом. Долго перечисляли приветы от всех, кто живой. Еще дольше писали имена тех, кто уже умер, сначала в голод, потом в войну.
Через несколько лет он вернулся в село. Без жены, без детей, один, в новом пиджаке, не в том, в другом, конечно, и в модной шляпе, лихо задвинутой на затылок. Долго сидел на крыльце дома, много курил и молчал.
Его так и сфотографировали – с сигаретой в зубах и в шляпе.
Заказчица отдает мне пожелтевшую карточку, рассказывает его историю.
- Самое трудное, - говорит она, - было узнать дату его рождения. Когда паспорт на Сахалине получал, он соврал. Бабушка документы тоже все сожгла, боялась за него очень. А нам не сказала, умерла. Взялись его хоронить – а настоящего дня рождения никто и не знает.
В дверях заказчица оборачивается и долго смотрит на меня.
- Наговорила вам, - качает она головой. – Вам надо книжки писать. Все, наверное, свои истории приносят. Делятся зачем-то. Вы, уж, простите…
Спойлер
Утро получилось солнечным и скользким. Впереди меня идет мужчина, мелко семенит на мокром льду, помогает себе руками удержать равновесие. Рукам холодно. Мужчина дышит в кулаки, трет ладони, опять пытается согреть пальцы дыханием и, наконец, засовывает руки в карманы. И немедленно поскальзывается и падает на бок. Пока я подхожу ближе, над ним уже склоняются двое – молодой парень с рюкзаком за спиной и пожилая женщина, помогают встать, узнают, все ли в порядке.
- Пока не упал, было хуже, - говорит мужчина.
- Почему это? – удивляется женщина.
- Казалось, что я никому не нужен, - улыбается мужчина.
- Хотите жвачку?
Мужчина кивает и с энтузиазмом жует.
Спойлер
Играем с товарищем на бильярде.
За соселним столом двое пьяных мужиков, пузатых и плечистых. Мужикам лет под пятьдесят, полосатые рубашки обтягивают животы, пиджаки валяются на стульях, там же усталыми собачьими языками свисают к полу галстуки. Мужики пьют, обнимаются, хватают друг друга за плечи, что-то с жаром рассказывают, не слушая, опять пьют и иногда, в промежутках, обнаружив, что в правой руке у каждого есть кий, бьют по белым шарам, неумело раскатывая их по зеленому сукну бильярдного стола.
Что мужики говорят - не слышно, только видно, как они обнимаются, и со стороны кажется, что они танцуют вокруг стола какой-то незамысловатый, но страстный танец.
- Коля! - восклицает громко вдруг один из мужиков, хватается за край стола и с тоской смотрит в гипсовое небо бильярдного клуба. - Коля! Какое все таки удовольствие от карамболя!
В свете низких бильярдных ламп видно, как мужик сморкается в огромный носовой платок.